Монтеверде. Вдова для Капо - страница 1

МОНТЕВЕРДЕ. Вдова для капо

Ульяна Соболева

Глава 1. ЛИНА

Кладбище пахло мокрой землей, лилиями и деньгами.

Деньги тоже пахнут. Не бумажками, не кожаными портмоне и не банковскими

сейфами, а властью, которой давно перестали объясняться. Властью, что приезжает на

похороны на черных машинах без номеров, выходит под зонты в перчатках из тонкой

кожи, целует воздух возле чужих щек и смотрит не на гроб, а на тех, кто остался жив.

Считает. Прикидывает. Делит. Решает, кому теперь принадлежит дом, доля в порту,

фамилия, женщина и ребенок в ее животе.

Я стояла у открытой могилы Алессандро Монтеверде и понимала, что меня уже делят.

Не вслух. Разумеется. Здесь вообще многое не говорили вслух, потому что слова

пачкали рот, а Монтеверде предпочитали держать рот чистым даже тогда, когда по их

приказу людям выбивали зубы в подвалах рыбного склада. Они молчали красиво.

Скорбели дорого. Двигались медленно, будто весь мир должен был подстроиться под

ритм их траура, их боли, их фамильного проклятия, в котором мне, русской девочке с

южным акцентом и дурацкой верой в то, что брак может быть убежищем, отвели роль

временной оболочки.

Шесть месяцев беременности.

И ни одного человека рядом, который смотрел бы на меня, а не на живот.

Платье липло к коже. Черное, закрытое, приличное, купленное Изабеллой без моего

участия, потому что даже вдовство в этой семье имело размер, фасон и допустимую

длину рукава. Ткань туго обтягивала грудь, ставшую тяжелой и болезненной,

натягивалась на животе, собиралась под ребрами, и каждый вдох давался так, будто мне

в корсет вшили тонкую проволоку. Я не носила корсет. Просто воздух вокруг Монтеверде

всегда был таким: дорогим, холодным и сдавливающим.

Лилии лежали на крышке гроба белой, влажной, мясистой грудой.

Я ненавидела лилии. Алессандро любил их так, как любил все, что можно было

поставить в вазу, показать гостям и потом выбросить, когда завянет. Он заказывал их в

спальню каждую пятницу, и этот запах вгрызался в простыни, волосы, кожу, в мои пальцы,

которыми я потом стирала желтую пыльцу с подоконника. Иногда мне казалось, что муж

метит мной дом через цветы: вот здесь жена, вот здесь супружеская кровать, вот здесь

приличная картинка, под которой можно спрятать ложь, измены, долги и пустоту.

Теперь лилии лежали на нем.

Справедливо.

Священник говорил о вечном покое, а я думала о том, что Алессандро впервые за три

года лежит тихо и не требует от меня улыбаться. В этом было что-то страшное. Не потому

что я не любила его. Я любила. Наверное. В какой-то первой, глупой, русской версии