Его удача - страница 7

— Удача. Моя.

— Эй, парень! — толстые пальцы щелкают перед лицом Клинта, и тот , моргнув, пристально смотрит на собеседника. И, видно, не до конца берет себя под контроль, потому что полицейского от его взгляда ощутимо продирает дрожью, чуть ли не отшатывая от стола. — Ты чего?

Клинт еще раз моргает, с усилием выгребая из воспоминаний, не приносящих в настоящее ничего, кроме боли.

— Ничего. Ты что-то сказал?

— Я говорю, завтра наберу тебе. И скину все на почту.

Клинт кивает, встает из-за стола и, не прощаясь, идет к выходу из заведения.

Избегая смотреть на дальний столик в углу. Тот самый.

Почему-то кажется, что, стоит необдуманно остановиться и кинуть туда взгляд, как снова увидит Лаки.

Пьяную, с неизменной сигаретой в губах. Ноги, худые, длинные. Красная блядкая юбка. Черные волосы. И глаза — пистолетными дулами. Смотреть невозможно, дыхание перехватывает. Один неловкий шаг — и выстрел.

Почему-то он помнит ее именно такой, живой и яростной, разбитой болью и отчаянием. Мозг защищается, не желая оставлять в памяти картину ее переломанного тела на обочине.

Словно не было ничего такого.

Словно Лаки, его удача, вот-вот переступит порог этого клоповника, посмотрит на него презрительно, скривит красные губы.

А он подойдет к ней и на глазах у всего бардака молча стиснет в руках, причиняя боль. Заглянет в глаза, выискивая в них что-то, невероятно нужное. То, без чего не живет.

Хорошо, что у нее были закрыты глаза там, на обочине.

Плохо, что не успела выстрелить, завершая его путь в этом гребанном мире.

Хотя… Она и так справилась.

Клинт, не веря, еще раз перечитывает сообщение от мента. Потом снова и снова.

Встает, тянется дрожащими пальцами к сигаретной пачке, наплевав на то, что бросил в тюрьме.

Закуривает, выдыхает дым. Смотрит в потолок, после — в окно, где зимний день необычно ярок.

Настолько, что глаза слепит.

До слез.

Клинт моргает, удивленно ощущая влагу на ресницах, трогает ребром ладони глаза, вытирает, изучает мокрый след на коже.

Он видел свои слезы в последний раз…

Да, в детстве.

Когда Лаки подхватила какую-то дрянь в детском саду и валялась двое суток без сознания, в бреду.

Он менял на огненном лбу стремительно сохнущие мокрые тряпки, пытался напоить ее, маленькую совсем, теплой водой с растворенным в ней старым засахаренным малиновым вареньем, найденным на антресолях. Его еще бабка варила, похоже.

Мать сутки назад усвистала куда-то с очередным мужиком, которого приказывала называть папкой, и Клинт при всем желании не мог бы ее найти.

Он смотрел на мечущуюся в бреду Лаки и плакал. От страха, от одиночества. От того, что именно в тот момент умирала единственная его соломинка, та, что помогала, не давала скатиться в канаву, в грязь.